Счастье

Хочу только одного:
Слушая мою любимую музыку и глядя в окно машины,
наслаждаться движением в пространстве и надеяться,
что где-то в Москве есть мужчина,
который хоть иногда думает обо мне –
и, в общем-то, все равно, с каким именно чувством.

Для влюбленных в совок и в Москву


На всю жизнь запомнилось мне сочетание «Лазарь Карелин» (настоящая фамилия писателя — Кац), и вот, наконец, после долгого перерыва мне удалось перечитать роман «Змеелов».
Будто бы послушала я приправленный житейской хитрецой рассказ какого-то бывалого косноязычного человека той поры, не лишенного, впрочем, известной наблюдательности — собственно говоря, наблюдательность — это и есть основное достоинство рассказчика, - который попутно делится своими недалекими представлениями об устройстве жизни, а в иные — нечастые, впрочем, - моменты проявляется в нем даже нечто похожее на лирическую мечтательность.

Это аутентичный текст 1980-1981 годов, отразивший многие подробности жизни Москвы тех времен... Времен спелого такого развитого социализма текст, когда в иных домах уже совершенно определенно появлялось изобилие.
В самом деле — посмотрите только, какая прелесть:
"Павел подошел к инкрустированному серванту, за стеклами которого в большой тесноте жили принцы и принцессы хрустальных, фарфоровых, серебряных королевств. В другом бы доме и один такой бокал был бы украшением всей комнаты, предметом особой гордости хозяев, а тут таких предметов было навалом".

В чем-то это время было переломным моментом.
Судите сами:
"Появилось нынче племя младое, незнакомое. Все про все знают, иностранцы по облику и архипатриоты в душе".

Читая этот роман, я часто вспоминала про кинодетективы советских времен, в которых не слишком улыбчивые и обаятельные, но зато чертовски дотошные следователи изящно разоблачали недобросовестных работников торговли.
Да, в общем, вот и цитатка подходящая встретилась:
"Вдруг возник тост. Слова смешались, затолкали друг друга, но одно слово из общего гама вынырнуло, утвердилось, это слово было чужеродно, слово-уродец, Это слово было - дефицит. Пили за его величество дефицит!
Зазвенел хрусталь, дождался своего мига.
- Дефицит - это наша последняя зацепка. Красть? У государства нашего? Да боже упаси! Но... если чего-то нет, а ты сумел, достал, уважил человека, так почему же не?.. - Тут Митрич пощелкал пальцами в поисках нужного слова, но так и не нашел его. - Короче говоря, хрусталь нас понял."


Что касается злоупотреблений в торговле, то, в общем, порочной объявляется сама система:
"- А где эта черта проходила, Анатолий Семенович?
- Черты, собственно говоря, такой нет. Особенно в торговле. Нарушений не избежать, каким бы умным ты ни был. Или осторожным, если хотите, трусливым. Все равно нарушения будут. Много бестолковщины в самом своде правил, установлений, предписаний... слишком много у нас запретов в торговле. Эти запреты и плодят махинаторов, как это ни парадоксально."

В отзывах на одноименный фильм 1985 года зрители сетуют по поводу атмосферы, поначалу вроде бы обещающей остросюжетность, а потом вроде бы эти ожидания обманывающей.
Ну, други мои... Так "жизнь — это вам не кино"!
"Детектив начинался. Не верилось, что он становится участником детектива, начинает жить по законам кинофильмов, над которыми частенько подшучивал. Жизнь - это вам не кино. В жизни все попроще, поскучнее, хотя убивают, и грабят, и воруют... Павел не мог свести, сравнить свою жизнь с какой-то киношной историей."

Но самое главное — мы видим в романе просто гимн московским улочкам в треугольнике между Красными воротами, Курской и Бауманской.
"От Курского вокзала было недалеко до той тихой тополиной улицы... Уцелели еще в Москве переулочки, которые как бы от имени всей России с тобой разговаривают, от былого даря твоей душе покой."

Я хотела было повнимательней приглядеться к топографии улиц, но это оказалось не так-то просто.
К примеру, читаем:
"...где теперь белоснежно красовался в глубине кинотеатр "Новороссийск"... Двор не очень-то и обыкновенный, если знать историю этих мест. Тут когда-то было архимандритское кладбище, тут, на этой когда-то московской окраине, на пятачке, приткнувшемся к Земляному валу, с незапамятных времен хоронили лиц духовного звания."
Для 1980 года кинотеатр "Новороссийск", построенный в 1977 году, был новинкой, ну а теперь после всех видов лихих времен его в этом здании давно уже нет.


Или вот еще адресок — на сей раз такой, который, видимо, советским людям положено было знать наизусть:
"- На улицу Пушкинскую, дом пятнадцать, - сказал Павел, втискиваясь в машину.
- Что, с повинной поехал? - спросил таксист. - Припекла Москва змеелова?
Приехали, Павел расплатился. Отъезжая, таксист посигналил ему для ободрения. Возле Прокуратуры СССР решился посигналить, пошел на риск. "

Пушкинская улица переименована теперь в Большую Дмитровку.

Вот бережное упоминание о постройке досоветских еще времен:
"Их школа находилась в желтом доме с колоннами, где когда-то, рассказывали, была гимназия. Узенькая улица, где стояла школа, вытекала на широкое Садовое кольцо, на улицу Чкалова. Узенькой улице было присвоено громкое имя писателя Гайдара".
Судя по всему, речь идет вот о таком здании Елизаветинской гимназии по адресу Большой Казенный переулок, 9:

Ни улицы Чкалова, ни переулка Аркадия Гайдара в том месте на карте уже нет.

Про Елоховский собор и грот Бельведер в Саду Баумана:
"В сумеречном небе строго и близко стояли  золоченые купола церкви на Старой Басманной. Та церковь была видна и из окна его дома, он помнил эти купола с самого детства. Тогда они были темными, церковь была заброшена.
- Смотри-ка, позолотили купола! - обрадовался Павел.
- К Олимпиаде, - сказала Лена. - Большая вышла польза для Москвы от Олимпиады. 
- В Бауманском саду есть старинный грот. Сохранился?
- Кажется. Я там всего раз один и побывала."


Или вот про милое сердцу ВДНХ, к примеру.
"Это был город в городе, и это был город, где всегда жил праздник. Золотые фигуры главного фонтана, наново золотые, подновленные, все же были из прошлого, из недавней старины, из его молодости.
Сюда приезжали институтскими компаниями, чаще всего после стипендии, чтобы побыть в этом празднике, в этих павильонах Грузии и Армении, где и зимой висели на ветках громадные лимоны, где пахло мускатным виноградом, где и зимой было тепло, как летом, еще теплее даже, чем в метро. Приезжали, отогревались, нанюхивались ароматами из "Тысячи и одной ночи", складывали рублишки, шли в шашлычную, а мало было денег, так в пельменную. "

Мысли при чтении стихов советской поры



Я в чужие стихи погружаюсь как в авторский фильм,
В павильоне пустынном среди декораций бродя,
Изумляясь теней преломленью, тому, что предметы зыбки,
Отголоски от гулких шагов в подсознанье ловя.

И внимаю пространству, как призрак, который глядит,
Как стареют деревья и русла меняет вода.
Сколько точек отсчета оставила я позади,
Там, где миг протяженен, но быстро мелькают года.

Я хочу оживить черно-белых улыбок канву,
Словно строгий фотограф уже разрешил нам моргать,
И тогда отстранятся со смехом фигуры, и, как наяву,
Обретет плоть цвета, словно время повернуто вспять.

И в очерченных мелом квадратах границ не задев,
Слыша гомон соседских ребят у себя во дворе,
Хочу в “классиках” я, наконец, победить…
Только жаль, игроков больше нет в той забытой игре.

“Век ужасных сердец” - так зовут настоящий момент,
Где бегут, ускоряясь, события за горизонт,
Где так сложно за давностью лет разглядеть
В равнодушье неона неспешность ушедших времен.

Так ты смотришь на буквы, и вдруг ощущаешь поток,
Что проносит тебя через смыслов миры...
Тот единственный с редким названьем цветок
В разнотравье так ищут, бредя в забытьи.

И стихи возникают, словам сообщая объем,
Чтоб в пространстве ритмическом смысла повисли мазки -
Там, где зритель увидит, что холст глубину приобрел,
Где увенчана рифмой торжественность каждой строки.

Увидеть вход в портал... и не умереть


Есть в моей жизни книги, которые я часто перечитывала в подростковом возрасте - справедливости ради замечу, что доступный выбор для чтения тогда был отнюдь не таким богатым как нынче, но зато с книжных полок на нас горделиво глядели корешки с названиями, прошедшими, по мнению компетентных лиц, всю и всяческую цензуру как по критериям качества, так и по идеологическим соображениям - и про которые потом вспоминала всю жизнь с теплым чувством, изумляясь собственным эмоциям при чтении. К примеру, вполне архетипическим понятием сделалась для меня на всю жизнь «дверь в стене» из одноименного рассказа Герберта нашего Уэллса - надо сказать, что в детстве и юности яркий образ двери, увитой диким виноградом и способной прятаться в пространстве невзрачного серого города, неизменно будоражил мое воображение.
Давеча я перечитала эту короткую историю, и мои ожидания не обманулись и на этот раз - я вновь была тронута - правда, на сей раз уже скорее от собственных воспоминаний, не позволив льду язвительной критики проникнуть в душу.
На сей раз описанный райский сад неожиданно напомнил мне посещение парка Родини в городе Родосе... Вообще весь этот подсознательный механизм воспоминаний поистине удивителен, потому что, честно говоря, я не могу сказать, что посещение этого парка так сильно мне запомнилось или что это был самый интересный парк в моей жизни... Видимо, сказалась некая величавость и умиротворенность, которую придает этому месту его почтенный возраст — все-таки конец V века до н.э. и указатели на мавзолей Птолемея, - типа за веками идут века, а парк все стоит на том же месте, равнодушный к течению времени и уж тем более к людям с их суетными заботами.
Школьные игры героя с попыткой сначала заблудиться, а потом отыскать верный путь напомнили мне наши детские забавы с пространством, которые мы с подругами затевали «на районе» .
«Ты когда-нибудь играл со мной в «северо-западный проход»?.. Это была такая игра, продолжал он, в которую каждый ребенок, наделенный живым воображением, готов играть целые дни напролет. Требовалось отыскать «северо-западный проход» в школу. Дорога туда была простая и хорошо знакомая, но игра состояла в том, чтобы найти какой-нибудь окольный путь. Нужно было выйти из дому на десять минут раньше, завернуть куда-нибудь в сторону и пробраться через незнакомые улицы к своей цели».





Мама - конспирология, папа — стакан портвейна


Несомненно, конспирология — это ругательное слово сейчас. На многих форумах таким прозвищем - Да вы, батенька, того! Типа конспиролог! - могут уничижительно огреть, словно обухом.
Как давняя поклонница Дэна Брауна и иже с ними, поглощающая тонны книг в жанрах «интеллектуальный детектив» и "книга-загадка», я постоянно ближе к финалу повествования наталкиваюсь там на описания суперсекретных камерных сборищ мировой закулисы. Причем любой писатель с мало-мальски художественным вкусом непременно сделает этих господ с причудами (далее нужное подчеркнуть) наследниками традиций и секретов тамплиеров, любителями творчества Александра Дюма, ревностными хранителями чаши Грааля и потомков крови Христовой, мировых запасов золота, раритетных свитков из Александрийской библиотеки и так далее, что настраивает читателя на игриво-несерьезный лад в отношении таких тайных обществ.
Но, тем не менее, согласитесь: разве не давно уже на данном этапе развития человечества, а тем более в эпоху интернета, ...э... сознание определяет бытие?
Я с трудом могу вспомнить те области, в которых человек все еще пока более подвластен стихиям и прочей объективной реальности, чем вездесущему общественному мнению. Ну, наверное, это сбор урожая, климат, погода или вот... какая-нибудь пандемия.
Все остальное — начало вооруженных конфликтов, паника, скачки цен на бирже, банкротства, компромат, влияние на результаты выборов, смена правительств — все это вполне подвластно информационным войнам.
Какую именно цель поставят себе манипуляторы массовым сознанием в данной точке времени и пространства и кто им за это заплатит — это уже другой вопрос. Будет ли это виртуальная «маленькая победоносная война», как в фильме «Хвост виляет собакой» (1997) или очередная оранжевая революция, как учит нас великий Оливер Стоун в «Нерассказанной истории Америки» (2013)  или что-то другое, но в итоге все равно «пипл это схавает».
Из недавнего: помню, как в смутное время апогея короновирусного карантина The New York Times в который уже раз убедила меня в могуществе деятельности русских спецслужб в интернете, посеявших у простых американцев недоверие к американской же медицинской науке, что в итоге привело к сокращению финансирования и ко всем этим, вишь, проблемам с нехваткой больничных коек и мобильными моргами в NYC — ну, ведь всегда нужно правильно найти виноватого.
В общем, версия того, что влиятельные фигуры -или целые не слишком пиарящие себя сообщества таких фигур - могут пытаться воздействовать на некие важные тренды в политических процессах, как-то не вызывает у меня особого отторжения.
А вот получается ли у них влиять — that is the question.

Фильмы из двух полушарий (ММКФ)


Так оно обычно всегда и бывает - хватаешь какую-нибудь первую попавшуюся книгу, чтобы не писать на клочке бумаги на весу, а книга эта при ближайшем рассмотрении оказывается прошлогодним каталогом ММКФ, и приходит мысль: а что там с нынешним ММКФ -тем самым, который собирались переносить на осень?
И вот по совпадению, которые бывают только в фильмах или книгах, обнаруживается, что фестиваль еще не прошел и начинается не далее как завтра, 1 октября.
В походах на фестиваль мне нравится все, в том числе и прогулка по Новинскому бульвару, и трогательная попытка поймать последнее тепло не слишком греющего уже солнца.
На сей раз я не стала пытаться проникнуться фестивальной атмосферой и вступать с кем-то в разговоры — как говорится, не та нынче ситуация — хорошо уже то, что фестиваль вообще проводится хоть в каком-то виде.
Я пошла сразу на два фильма подряд — «Беги, Уве, беги» (Швеция) и «Спасение» (ЮАР).
И вот я повисаю в неком вневременном пространстве наедине с темнотой, моим верным планшетом и широким экраном.
Какой фильм мне понравился больше?
Второй фильм - "Спасение" - похож на этакое настоящее фестивальное кино, у актеров выразительная мимика, в их лица хочется вглядываться бесконечно, независимо от того, что они говорят, некоторые кадры так красивы, что тянет потихоньку сделать скриншот, музыку хочется шазамить, а в конце приходится украдкой утирать слезы.
Первый фильм сделан по более привычным правилам и, несмотря на некоторую степень шведского колорита (архитектура, надписи), он чрезвычайно понятен российскому зрителю и по своей картинке (маленькие комнатки с бабушкиными коврами и крутящейся табуреткой около пианино), и по своему кинематографическому языку, и даже по своим логическим текстовым шаблонам в разговорах героев (в зале нередко звучал смех). Он вызывает приятное чувство принадлежности к общеевропейскому глобальному миру.


Мозаика городов


Какая-то сила, какой-то интерес время от времени побуждает меня читать Вивиан Горник. В «Странной женщине и городе» она пишет о своих отношениях с пространством Нью-Йорка на протяжении долгих лет.

«... сидя на этих каменных ступеньках трибуны июль за июлем, август за августом, я знала, я просто знала, что мужчины и женщины вокруг меня живут на Вест-Энд-авеню. По мере того, как оркестр настраивался, и свет тускнел в мягкой звездной ночи, я чувствовал, как вся умная аудитория движется вперед, как одно целое, стремясь к музыке, к себе в музыке» - пишет Горник.

Читая об этих концертах, я вспомнила теплый вечер итальянского бабьего лета - «страна вечной весны», всегда крутилось у меня на языке, — и наше изучение топографии курортного городка с давними традициями. Один из наших вечерних маршрутов венчало замысловатое изящное здание в стиле начала прошлого века под названием «театр», воздвигнутое для увеселения «приехавших на воды», в котором царило сдержанное оживление, и из помещений которого в раннюю уличную темноту начала октября струился манящий мягкий свет. Чудесная атмосфера предвкушения витала в небольшой зале, наполненной респектабельной публикой, собирающейся культурно поразвлечься предстоящим вечером.



"И это были не только улицы, которые знал Леонард. Он знал причалы, железнодорожные станции, линии метро ... Он знал Снаг-Харбор, Сити-Айленд и Ямайский залив."

И картины другого города открылись мне при чтении упоминания о гаванях.
С нашего маленького, почти игрушечного  балкончика открывался вид не только на отдаленный остров Иф, но и на часть той линии, которой портовый город охватывал своей сушей море, и в нашей плотно заполненнной поездками жизни пляжи и береговые кафе с корпоративными вечеринками, раз за разом неизбежно попадая в поле обзора, завоевывали себе право на существование не только как точки на пространственной панораме, но и как возможные интерьеры для «коротания вечеров» на временных отрезках нашего будущего.



Плач по московским троллейбусам


Все течет, все меняется...
Не успели москвичи вслед за Утесовым привыкнуть, что в Москве уже не водятся извозчики, и если ты все-таки хочешь запрячь свою кобылу, то будь добр использовать метро

как уже московские власти, несмотря на призывы главного урбаниста всея Руси Максима Каца не рубить с плеча, отменили движение троллейбусов.

Как тут не вспомнить запечатленную в стихотворении "Howl" Аллена Гинзберга нью-йоркскую "надземку" the El, движение которой в первоначальном виде тоже было прекращено - ну, эти поезда были очень шумными, заслоняли солнце и существенно понижали стоимость зданий вдоль путей, - зато потом на этом месте понастроили небоскребов.

Перечисляя то, как "лучшие умы его поколения" разрушали себя безумием, Гинзберг пишет:

"who bared their brains to Heaven under the El and saw Mohammedan angels staggering on tenement roofs illuminated"

что было переведено на русский как:

"кто распахнул свой разум для Рая под Луной и видел мусульманских ангелов колеблющимися на светящейся крыше обители"

с полной потерей этого самого "the El".

Upd:
Вангую, что в пост-троллейбусную эпоху поэты-песенники будут ностальгировать по старым добрым рифмам типа таких вот:

"Прости, конечно же, нелепо
Кричать тебе на весь троллейбус..."

Руководство по уcпешному книгоизданию



Всегда приятно благодаря книге заглянуть в респектабельные гостиные середины прошлого века и послушать умные разговоры о книгоиздании, которых так много в романе "Две трети призрака" от Элен Макклой.

New York, New York... Офисы в Манхеттене и загородные дома в Коннектикуте, пятидесятые годы, упоминания о совсем недавней войне, издательский бизнес…
Повествование разворачивается так, что в каждой новой сцене — новое измерение, и все оказывается совсем не так, как кажется. Важное становится малозначительным, а на первый план выходит нечто совершенно иное. С замиранием сердца - и с удовольствием- ждешь, куда же заведет нас тщательно выверенная задумка автора?
Если понимать под детективом привычные образцы построения сюжета типа Агаты Кристи или однообразные слаженные действия команд бравых копов по телеку, то в данном случае криминал тут довольно нестандартный — он лишь добавляет изюминку к и без того запутанной интриге. Внешне ничем не примечательные разговоры приобретают зловещий оттенок, если напряженно пытаешься угадать, кто - тот самый злодей, который скрывается под личиной благопристойности, хладнокровно намечая для себя очередную жертву.
Трудно поверить, что автор — женщина — написано в традиционной бойкой суховатой американской манере, когда нет излишней психологической и эмоциональной углубленности, но при этом присутствует этакий циничный налет знания жизни и ее экономической составляющей, и, повторюсь, много занимательных деталей жизни литературного мира, которые знакомы автору "как свои пять пальцев".

Как раскрутить книгу? (В середине двадцатого века речь, конечно, шла только о печатных тиражах и о классической тройке “писатель - агент - издатель») . Любую ли книгу можно раскрутить? Чем должны обладать книга, чтобы стать бестселлером? Отражается ли в тексте книги личность и биография автора?

Ко всем этим вопросам в книге возвращаются иного раз под разными - и что особенно приятно, парадоксальными - углами зрения.
Потому издательское дело и попахивает спекуляцией, что нет точного критерия. С самого начала рукопись оценивается субъективно в зависимости от вкусов и капризов издателей. можно рассчитать литературный успех, но коммерческий — никогда. У высоколобых хотя бы есть литературная мода. У публики нет и этого.

Роман нельзя считать чисто американским, он хорошо читается, что называется, “по обе стороны Атлантики» и содержит отсылки, к примеру, к песне о Роланде, лорду Байрону и к писательской судьбе Пруста и Стивенсона.

Кстати, одного персонажа в этом романе сравнивают с Каспаром Хаузером (нюрнбергским дитя). Действительно, в середине ХХ века человечество еще помнило Каспара Хаузера, это было важной метафорой для него. Сейчас в мире такой переизбыток информации, что на этом фоне история и образ Каспара Хаузера давно лишились особой выразительности.

Эллен Макой, словно розочку на торте, венчает свой роман детективной разгадкой, спрятанной не где-нибудь, а... в литературной цитате английского классика, известной лишь образованным людям. И мотив преступления обусловлен не чем-нибудь, а особенностями литературного процесса - о, это чрезвычайно изысканный литературный замысел, на мой взгляд!

И хотя один из персонажей ворчливо говорит про написание детективов:
"Детектив может написать любой человек. Это такая же работа, как у слесаря или плотника. Я всегда считал, что авторам детективов надо платить жалованье, а не гонорары."
- тем не менее, перефразируя знаменитый мем Николая Озерова, замечу, что «такие детективы нам нужны»:)

Читальные игры ("Книжный вызов" и иже с ними)


Мой американский приятель, регулярный читатель The Atlantic, прислал ссылку на любопытную статью о так называемом Reading Challenge в Goodreads.
(На самом деле, надо сказать, что вне зависимости от участия в этом самом челлендже, сайт Гудридс, кроме возможности написания рецензий на книги и прочих интересных сервисов, автоматически подсчитывает для каждого законопослушного юзера количество прочитанных за год книг).

Я тут же вспомнила, что Донна Тартт в своей книге «Маленький друг» о 70-х годах в американской глубинке описывает, как амбициозная главная героиня за неимением лучшей области применения подключилась к школьному конкурсу на чтение как можно большего количества книг за лето.

А теперь представьте себе, что взрослые дяди и тети в конце каждого года рапортуют сами себе - ну. или специальному читательскому сайту: я прочитал в этом году столько-то книг; обязуюсь в следующем году прочитать столько- то.
Вам это ничего не напоминает?
Сдается мне, что именно у нашего многострадального русского народа за десятилетия появилось нечто типа отторжения в отношении навязанной кем-то обязаловки.
Хотя... Вот вижу я порой в фидах и в области занятий спортом такие прилюдные планы -обещания, и в области ограничений в потреблении вредных продуктов, и так далее — вплоть до обещаний побриться налысо, если произойдет то-то и то-то.

Вообще в этом стремлении ставить перед собой какие-то строгие цели мне чудится нечто протестантское- ну, мне всегда кажется, что независимо от конкретной религиозной принадлежности отдельных социальных групп логика и ментальность протестантизма ощутимо повлияла на мейнстримные нравы американского общества в целом.

Несомненно, можно только порадоваться столь позитивной направленности на культурный досуг в его высшем проявлении и популяризации традиций чтения, которым писатели-фантасты и прочие прогнозисты уже многие десятилетия предрекают скорое отмирание. И то верно: как-то раз, покупая канцелярию в книжном магазине в торговом центре, я в очереди в кассу услышала, как один случайно забредший туда молодой человек, лихорадочно соображая, куда именно он попал, и ошарашенно оглядывая посетителей, с удивлением заметил приятелю, что, оказывается, бумажные книги еще до сих пор кто-то покупает.

И теперь в заключение о вашей покорной слуге: лично для меня ставить перед собой цель прочитать сколько -то книг неприемлема, поскольку, во-первых, я рассматриваю чтение как спонтанное удовольствие, потребность в котором я всякий раз неожиданно ощущаю где-то внутри себя - это занятие, стимулирующее мою мозговую активность, это погружение в некий приятный виртуальный мир, населенный чужими фантазиями, идеями и... представлениями о том, как именно следует писать книги и что именно может быть названо книгой.

Upd: оказывается, на российском сайте livelib, который перенял многие черты у международного Goodrears, тоже есть активность, аналогичная Reading Challenge. Не мудрствуя лукаво, ее окрестили "Книжный вызов".